Неточные совпадения
Самгин следил, как соблазнительно изгибается в руках офицера с черной повязкой на правой щеке тонкое тело высокой
женщины с обнаженной до пояса спиной, смотрел и привычно ловил клочки мудрости
человеческой. Он давно уже решил, что мудрость, схваченная непосредственно у истока ее, из уст людей, — правдивее, искренней той, которую предлагают книги и газеты. Он имел право думать, что особенно искренна мудрость пьяных, а за последнее время ему казалось, что все люди нетрезвы.
Я сейчас здесь сидел и знаешь что говорил себе: не веруй я в жизнь, разуверься я в дорогой
женщине, разуверься в порядке вещей, убедись даже, что всё, напротив, беспорядочный, проклятый и, может быть, бесовский хаос, порази меня хоть все ужасы
человеческого разочарования — а я все-таки захочу жить и уж как припал к этому кубку, то не оторвусь от него, пока его весь не осилю!
Женщин этих сближало еще и то отвращение, которое обе они испытывали к половой любви. Одна ненавидела эту любовь потому, что изведала весь ужас ее; другая потому, что, не испытав ее, смотрела на нее как на что-то непонятное и вместе с тем отвратительное и оскорбительное для
человеческого достоинства.
И с тех пор началась для Масловой та жизнь хронического преступления заповедей божеских и
человеческих, которая ведется сотнями и сотнями тысяч
женщин не только с разрешения, но под покровительством правительственной власти, озабоченной благом своих граждан, и кончается для девяти
женщин из десяти мучительными болезнями, преждевременной дряхлостью и смертью.
«Этот умок помогает с успехом пробавляться в обиходной жизни, делать мелкие делишки, прятать грешки и т. д. Но когда
женщинам возвратят их права — эта тонкость, полезная в мелочах и почти всегда вредная в крупных, важных делах, уступит место прямой
человеческой силе — уму».
И только верующая душа несет горе так, как несла его эта
женщина — и одни
женщины так выносят его!» «В женской половине
человеческого рода, — думалось ему, — заключены великие силы, ворочающие миром.
Но не требовать этого, значит тоже ничего не требовать, оскорблять
женщину, ее
человеческую натуру, творчество Бога, значит прямо и грубо отказывать ей в правах на равенство с мужчиной, на что
женщины справедливо жалуются.
— Да потому, что это тоже входит в натуру художника: она не чуждается ничего
человеческого: nihil humanum… [ничто
человеческое… (лат.)] и так далее! Кто вино, кто
женщин, кто карты, а художники взяли себе все.
Это влечение к всякой видимой красоте, всего более к красоте
женщины, как лучшего создания природы, обличает высшие
человеческие инстинкты, влечение и к другой красоте, невидимой, к идеалам добра, изящества души, к красоте жизни!
Здесь жили
женщины, совершенно потерявшие образ
человеческий, и их «коты», скрывавшиеся от полиции, такие, которым даже рискованно было входить в ночлежные дома Хитровки.
— Нет, — говорит светлая красавица, — меня тогда не было. Они поклонялись
женщине, но не признавали ее равною себе. Они поклонялись ей, но только как источнику наслаждений;
человеческого достоинства они еще не признавали в ней! Где нет уважения к
женщине, как к человеку, там нет меня. Ту царицу звали Афродита. Вот она.
Создание
женщины из ребра Адамова Беме рассматривает как следствие уже совершившегося грехопадения и раздробление
человеческого естества.
И радость этой встречи при рождении, когда мгновенно загорается чувство матери и отца, не имеет на
человеческом языке достойных слов, но так говорится о ней в Вечной Книге, в прощальной беседе Спасителя: «
Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» (Ио. 16:21).
Но не чувствует ли себя перед лицом Господа и каждая
человеческая душа такой же
женщиной, взятой в прелюбодеянии, хотя бы совершено оно было не делом, а только словом, взглядом, мыслью, пробежавшей невольно?
Он взошел к губернатору, это было при старике Попове, который мне рассказывал, и сказал ему, что эту
женщину невозможно сечь, что это прямо противно закону; губернатор вскочил с своего места и, бешеный от злобы, бросился на исправника с поднятым кулаком: «Я вас сейчас велю арестовать, я вас отдам под суд, вы — изменник!» Исправник был арестован и подал в отставку; душевно жалею, что не знаю его фамилии, да будут ему прощены его прежние грехи за эту минуту — скажу просто, геройства, с такими разбойниками вовсе была не шутка показать
человеческое чувство.
Через пять минут все было кончено: на декорациях в театральном костюме лежала по-прежнему прекрасная
женщина, но теперь это бездушное тело не мог уже оскорбить ни один взгляд. Рука смерти наложила свою печать на безобразную
человеческую оргию.
Человеческое достоинство, а также женственность и стыдливость каторжной
женщины не принимаются в расчет ни в каком случае; как бы подразумевается, что всё это выжжено в ней ее позором или утеряно ею, пока она таскалась по тюрьмам и этапам.
Во-первых,
женщина, так сказать, существо
человеческое, что называют в наше время, гуманное, жила, долго жила, наконец, зажилась.
А на Малой Ямской, которую посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно: пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха
человеческих извержений;
женщины, одетые в цветное ситцевое тряпье или в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от папирос.
— Ах! Ты не про то! — закричал Лихонин и опять высоким слогом начал говорить ей о равноправии
женщин, о святости труда, о
человеческой справедливости, о свободе, о борьбе против царящего зла.
Тогда запирались наглухо двери и окна дома, и двое суток кряду шла кошмарная, скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом, русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые мужчины и
женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и жрали, как свиньи, в кроватях и на полу, среди душной, проспиртованной атмосферы, загаженной
человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
Это начало еще более способствовало Райнерову замешательству, но он оправился и с полною откровенностью рассказал революционному агенту, что под видом сочувствия польскому делу им навязывают девушку в таком положении, в котором
женщина не может скитаться по лесам и болотам, а имеет всякое право на
человеческое снисхождение.
— Я медик и все-таки позволю вам напомнить, что известная разнузданность в требованиях
человеческого организма является вследствие разнузданности воли и фантазии. И наконец, скажу вам не как медик, а как человек, видевший и наблюдавший
женщин:
женщина с цельной натурой не полюбит человека только чувственно.
По дороге приходилось, правда, раздавить репутацию
женщины, как-то жаль, но что делать? Есть важные случаи, в которых личности
человеческие приносятся на жертву великим планам!
В этом сложность роли
женщины в
человеческом творчестве.
Идеальные образы
женщины были образами матери, жены, девы, верной возлюбленной, но всегда так или иначе, положительно или отрицательно были связаны с полом как универсальным свойством
человеческой природы.
Тот факт, что половой акт соединения мужчины и
женщины, предполагающий утерю девства, особенно катастрофическую у
женщины, призван продолжать
человеческий род, указывает на глубокий надлом в поле, на падение человека в половой жизни.
Но ежели даже такая
женщина, как княжна Оболдуй-Тараканова, не может дать себе надлежащего отчета ни в том, что она охраняет, ни в том, что отрицает, то что же можно ждать от того несметного легиона обыкновенных
женщин, из которого, без всякой предвзятой мысли, но с изумительным постоянством, бросаются палки в колеса
человеческой жизни? Несколько примеров, взятых из обыденной жизненной практики, лучше всего ответят на этот вопрос.
— Не слепой быть, а, по крайней мере, не выдумывать, как делает это в наше время одна прелестнейшая из
женщин, но не в этом дело: этот Гомер написал сказание о знаменитых и достославных мужах Греции, описал также и богов ихних, которые беспрестанно у него сходят с неба и принимают участие в деяниях
человеческих, — словом, боги у него низводятся до людей, но зато и люди, герои его, возводятся до богов; и это до такой степени, с одной стороны, простое, а с другой — возвышенное создание, что даже полагали невозможным, чтобы это сочинил один человек, а думали, что это песни целого народа, сложившиеся в продолжение веков, и что Гомер только собрал их.
У них, например, в секте Христова Любовь явно заметен протест против брака: соберутся мужчины и
женщины и после известных молитв — кому какая временно супружница достается, тою и владеют; в противоположность этой секте, аскетизм у них доведен в хлыстовщине до бичевания себя вервиями, и, наконец, высшая его точка проявилась в окончательном искажении
человеческой природы — это в скопцах.
— Это потому, что ты сам сидел в этой уголовной палате, — возразила ему опять Юлия, — а жизни и души
человеческой ты не знаешь,
женщин — тоже.
«Дом подобен невидимой природе нашего рождения, а вход, обставленный горами, — нисхождению и вселению душ с небес в тела; отверстие —
женщинам и вообще женскому полу; ваятель — творческой силе Божией, которая, под покровом рождения, распоряжаясь нашею природою внутри, невидимо облекает нас в
человеческий образ, устрояя одеяние для душ.
Для людей, смотрящих на плотскую любовь как на удовольствие, рождение детей потеряло свой смысл и, вместо того чтобы быть целью и оправданием супружеских отношений, стало помехой для приятного продолжения удовольствий, и потому и вне брака и в браке стало распространяться употребление средств, лишающих
женщину возможности деторождения. Такие люди лишают себя не только той единственной радости и искупления, которые даются детьми, но и
человеческого достоинства и образа.
Здесь мне опять приходится объяснять истину, совершенно не принимаемую в романах, истину, что никогда мы, грубая половина рода
человеческого, неспособны так изменить любимой нами
женщине, как в первое время разлуки с ней, хотя и любим еще с прежнею страстью.
По беспристрастию историка, я должен сказать, что в этой светской даме, до сих пор не обнаружившей пред нами никаких
человеческих чувств, как бы сразу откликнулась горячая и нежная душа
женщины.
«Галки» тоже подняли свои плечи и удивились неприхотливому вкусу генерала Блинова. Суд был короток, и едва ли какой другой
человеческий суд вынес бы такой строгий вердикт, как суд этих
женщин.
Как умная
женщина, Раиса Павловна все это отлично понимала и точно наслаждалась развертывавшейся пред ней картиной
человеческой подлости.
— Ваш солдат!.. Ваш солдат уже целые десятки поколений рождается и умирает рабом; в нем давно уже убито все
человеческое. Ваш солдат умеет только стрелять в безоружную толпу, в молящихся детей и
женщин.
Появясь в Петербурге с такою интересною особою, как Сусанна Ивановна, он никак не воздержался, чтобы не познакомить с нею своих уважаемых приятелей, пред которыми предварительно распространился о том, какая это замечательная
женщина, как он постарался дать ей
человеческое развитие и затем вырвал из когтей тирана и деспота мужа.
На суде близость товарищей привела Каширина в себя, и он снова, на мгновение, увидел людей: сидят и судят его и что-то говорят на
человеческом языке, слушают и как будто понимают. Но уже на свидании с матерью он, с ужасом человека, который начинает сходить с ума и понимает это, почувствовал ярко, что эта старая
женщина в черном платочке — просто искусно сделанная механическая кукла, вроде тех, которые говорят: «папа», «мама», но только лучше сделанная. Старался говорить с нею, а сам, вздрагивая, думал...
Оба друга остановились как вкопанные невдалеке от входа в нее. Они оба увидели, что на одной из скамеек, стоявших внутри беседки, сидели близко друг к другу две
человеческие фигуры, мужчина и
женщина. Абрисы этих фигур совершенно ясно выделялись при слабом лунном свете, рассмотреть же их лица и подробности одежды не было возможности. Оба друга заметили только, как потом и передавали друг другу, что эти одежды состояли из какой-то прозрачной светлой материи.
Сидя рядом с молодой
женщиной, которая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный ввиду этой сказочной обстановки — моря, гор, облаков, широкого неба, Гуров думал о том, как, в сущности, если вдуматься, все прекрасно на этом свете, все, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем
человеческом достоинстве.
— Дарья Михайловна ошибается, — начал он неверным голосом, — я не на одних
женщин нападаю: я до всего
человеческого рода не большой охотник.
Он слишком хорошо знал
человеческое, и в особенности женское, сердце. Ему нужна была княжна Александра Баратова как собеседница, именно доведенная до последней степени возможного волнения. Тогда
женщина не сумеет удержать на себе маску благоразумия, тогда она незаметно для себя выскажется, впустит его в тайник ее души, а ему она именно и нужна была без маски. Сигизмунд Нарцисович не ошибся.
— Конечно, такая
женщина была бы урод; и по счастию, — возразил славянин, — не у нас надобно искать la femme émancipée [эмансипированную
женщину (фр.).], да и вообще надобно ли ее где-нибудь искать — я не знаю. Вот что касается до
человеческих прав, то обратите несколько внимания на то, что у нас
женщина пользовалась ими с самой глубокой древности больше, нежели в Европе, ее именье не сливалось с именьем мужа, она имеет голос на выборах, право владения крестьянами.
«Среди тех ничтожно-мелких искусственных интересов, которые связывали это общество, попало простое чувство стремления красивых и здоровых молодых мужчины и
женщины друг к другу. И это
человеческое чувство подавило все и царило над всем их искусственным лепетом. Шутки были невеселы, новости неинтересны, оживление, очевидно, поддельно. Казалось, и огни свечей сосредоточены были только на этих двух счастливых лицах».
За это-то преступление «высший нравственный закон» карает Анну — смертью! В нынешнее время мы ко всему привыкли. Но если бы
человеческий суд за такое преступление приговорил
женщину к смертной казни, то и наши отупевшие души содрогнулись бы от ужаса и негодования.
Вспыхнувшая в нем страсть сделала его владыкой души и тела
женщины, он жадно пил огненную сладость этой власти, и она выжгла из него все неуклюжее, что придавало ему вид парня угрюмого, глуповатого, и напоила его сердце молодой гордостью, сознанием своей
человеческой личности.
Даже молодой Хлестаков — и тот, с точки зрения философской, являл себя более надежным хранителем основных
человеческих влечений, нежели те малодушные
женщины, которые имели наглость называть себя моими сестрами и наследницами!
Он стоял, упираясь пальцами левой руки в стену и смотря прямо перед собой, изредка взглядывая на
женщину совершенно больными глазами. Правую руку он держал приподнято, поводя ею в такт слов. Дигэ, меньше его ростом, слушала, слегка отвернув наклоненную голову с печальным выражением лица, и была очень хороша теперь, — лучше, чем я видел ее в первый раз; было в ее чертах
человеческое и простое, но как бы обязательное, из вежливости или расчета.